Большая вода Керети

Впервые на р.Кереть и повезло: по словам местного жителя вода была гораздо выше среднего. К чести реки — не подвела ожиданий.Я возвращался с малоизвестной реки Оленка, что на Кольском п-ве. Ночью в гулкий вагон грузились туристы, заталкивая байдарки под потолок. Группа минчан держала путь домой. Утром подошел к ним. Меня угостили икрой, наваленной на ломоть. […]

Карелия

Впервые на р.Кереть и повезло: по словам местного жителя вода была гораздо выше среднего. К чести реки — не подвела ожиданий.
Я возвращался с малоизвестной реки Оленка, что на Кольском п-ве. Ночью в гулкий вагон грузились туристы, заталкивая байдарки под потолок. Группа минчан держала путь домой. Утром подошел к ним. Меня угостили икрой, наваленной на ломоть. Кто-то сказал: “Кереть — лучшее, что я видел, а бывал в Карелии почти везде…”.


Некто Оксана достала карту из рюкзака. Кереть под ее ладонью впадала туда, где тридцатикилометровая морская губа клеилась основанием к Белому морю. Губа выполняла роль подвозчика в цивилизацию, добавляя в маршрут морской соли.
Я всмотрелся в море, омывающее последний порог, и на площадке, где разгораются мечты, укрепил плакат ДАЕШЬ КЕРЕТЬ. Вскоре, как положено, лозунг задвинулся, но карта Оксаны не думала исчезать. Покидая Оленку в ту скрипучую засуху, я подумал, что на планете мало воды. Проливное небо Урала над Мокрой Сыней убедило в обратном, и посеяло чувство вечного.
Минул еще год, и темпераментная Кутсайоки оказалась той Гюльчетай, что “приоткрыла личико”. Он позвала на Кольский п-в и с легким кокетством потеснила хранителя твердых основ — кем является Урал.
Парус катамарана, съехавшего по горке с Кутсайки, поведал, что водные реки — ничто в сравнении с реками ветра. Я поверил истине, но знал, что мой бог — байдарка.
Итак, приполярный Урал и Кольский п-ов перетряхнули мой душевный материк. Первой ласточкой в его просторах обещала стать карельская Кереть.

Где 17 — там и 19

Лето ударило в бубен, что горячит и разгоняет кровь. Как борща с дальней дороги, захотелось большой воды, шалых порогов, где сердце не скребет, а бьется. А в белой ночи оно чуть ноет от горящего горизонта и театра облаков. ”Человек — это звучит гордо !”- начертал классик М. Горький. Город принижает долгим пленом.
Пришлую мою байдарку Николай Чиж на веру не брал. Ранний звонок в субботу расколол мой сон:
— Я должен тебя увидеть.
Мы встретились у церкви на Немиге.
— У нас проблемный экипаж,- сходу начал Чиж,- братья Почиковские из Гродно сядут в «Таймень» впервые.
Я посмотрел на оба шпиля церкви и подытожил два факта: первый — меня берут. Второй — сплав будет “веселым”. Третий факт выплывал, как баржа из-под моста: в Николае угадывались две сути: зрелый муж и бесшабашный дух. Я сам частенько авантюрист, и потому порадовался за милое качество руководителя. Мы расстались, унося оптимизм, и за спиной недурным знаком ударили колокола.

Группа была многолюдной, и моя байдарка — пятое колесо в телеге.
— Ничего страшного,- сказал Шабан — второй руководитель похода,- где 17 — там и 19. Емкости котлов хватит на всех.
— Откуда такая посуда ?- поразился,- видно, cворовали у циклопов.
Огромные котлы из нержавейки “перевели стрелку”, ударил гонг сборов. Я узнал, что участники больны швейным делом. Стук машинок перфорировал летние ночи и рождал пестрые фартуки.
Фартук Шабана был скроен из ярких лоскутов. Разноцветный “транспарант” шумнул былым праздником Первомая, но фартучный бум меня не поколебал.
— Этой вещи нет в моем списке,- твердо сказал Чижу.
— …пойдете без фартука ?!- не поверила завхоз Ирина, — там приличные пороги и валы.
— Бог с ними,- замял тему и занялся ремонтом каркаса.
Авантюрист, обитавший в Чиже, простил мое упрямство. Зато зрелый муж гнул свое:“…бери шлем, бери непотопляемось в нос и корму. На весла — тоже бери. Спасжилет есть ?”. Требование было аксиомой, как то, что Земля покоится на трех китах: байдарке Ноя, Библии маршрутов и Отпуске.
Летняя прогулка обрастала хлопотами. Я потихоньку сдавал самоуверенные позиции и стал поглядывать на троечную Кереть, как задирал бы голову на Эверест.
— Какую брать оболочку?- спросил жену.
— Конечно новую. Со старой замаешься.
Маяться я не хотел.

Крик души

В группе было три Павла, два Николая и две Лены. Ситуация с именами сказалась на погоде. В 2 часа ночи станция Лоухи обсыпала дождем с комарами. Лужи на асфальте и мокрые шпалы, через которые потащил байдарку, вдруг разделили время на прошлое и настоящее.
Салон автобуса был пересыщен парами бензина. В отвальной атмосфере Чиж ткнул пальцем в карту. Водитель сдвинул рычаг передачи.
Мы долго ехали в узкую полоску багрянца. Наконец движок смолк.
— Черт знает, куда завезли…- сказал Чиж озираясь,- придется отпахивать назад километров 50.
Как влипшую дверцу, я
выдернул себя из чада. От запаха мха и свежей хвои голова пошла кругом. Я выбежал на берег. Залив озера встретил, как серый зонт, от которого тянуло ненастьем. До порогов было далеко. Я тихо выругался и схоронил крик души по ярой воде.

Буржуйка Зингера

Ночная вода отжила свое. Теперь штормило. День раскачивался от аморфного тумана к революции ветров.
Взгляд перебежал с дальнего берега на байдарку. Между шкурой и красным набалдашником из металла зияла дыра. К печали Чижа это был нос его трехместного “Тайменя”. Беду укутали в целлофан, перехватили веревками и резиной. Байдарка обрела вид хищника. Ужасная красота полосатого носа вспорола волну.
Небо примыкало к горизонту тревожной химерой. Обоз облаков двигался навстречу и дышал массой воды. Легкость, с которой небо перемещало груз, вызвала уважение. Я подумал, что в естественном мире все происходит наглядно, добротно и честно.
Восемь байдарок трудились в простреле озера. Один экипаж решительно и простодушно забирал вбок. Вперед напропалую… Не надо и гадать — кто там бурлил. Студенты, Даша и Павел II, портили волну байдаркой “RZ”. В корме шумел флаг, как работяга, оставшийся без рубля. Древко выгибалось, и край полотнища ровнял белые вершки. Хороший тормоз придумали ребятки. Шторм не любит флагов.
Среди “Тайменей” внутри неровного овала волны шумели незло. Ватага в 19 человек колыхалась с ними, будто так было всегда.
Я вложил силу. Суденышко рванулось и захлопало по гребням. Каркас, обутый в гладкую полимерную оболочку, летел чертом на метле.
Хрясть — волна захлестнула нос и Лену. Она обернулась:
— Убавь пыл.
Я сделал аккуратный гребок. Это напомнило чистописание, когда макал пером в чернильницу. Такого цвета теперь было небо.
Лиловый горизонт далек, берег сбоку — ближе. Округа дразнила пирожками-расстояниями на любой выбор. Я положил весло поперек. Волна вскинула нос, поддела в середине и провернула лопасть. Меня приподняло и мягко опустило.
— Давненько не колыхало,- вогнал весло в гребень.

Лесная возвышенность, вдоль которой скользили Таймени, оборвалась. Под свисающим мхом, разбиваясь о валуны, крошился прибой. Встречная волна подрастала на глазах. Протяжное нутро российской глубинки набирало вдох.
Чиж подался в затишек пролива
— Давайте ко мне,- прокричал. Байдарки неохотно свернули с длинной прямой, утыкавшейся в горизонт.
Я выбрался на берег. Каменные чемоданы были разбросаны по разным уровням. Вверху сосны стояли реже. Беловатые пятна ягеля облегали и веселили склон. Я прошелся по мозаике. Скрипнул ствол и бухнул порыв, будто парус хлопнул из дней, что вприпрыжку проскакали по Кутсайоки. Я подумал:”Сколько на Земле воли…, а дана — кроха. Где замочил рукав — только то и с тобой. Остальное — призрак. Жизнь — гонка с ритмом, не тобой заведенным — не для твоей души”.

Ветер стал попутным. Задул в спину — идешь не туда. Байдарка Чижа тремя веслами удлинилась от скорости. Подгоняемые порывами “Таймени” и “RZ” неслись быстрым клином. Вперед и вперед, “туда, где ты не был…”.
Байдарка проскочила валун-одиночку и его отмель, где колыхалась неглубокая холодная вода. Вторая половина июля, а лето не натопило баньку. Б-р-р-р и йок…
Отшельничеством тянуло из закутка, куда углублялись. Небо громоздилось кипой помятых облаков. Сквозь них проступил мягкий неземной свет. Стало тихо. По куполу разлился перламутр.
— Глянь, Лена, что у нас позади…
Облака перестроились в колонну и шли наискосок, туда, где ветра и воли было больше.

Высокий берег обставился палатками. Ветер укладывал рельсы в небе, и по ним накатывалась погода. Володя Зингер всмотрелся в багровую полосу заката: “Дело налаживается”. Из мешка, что развязал, вынырнула печка-буржуйка. “Будем печь блины,”- загалдела молодежь. Володя ввинтил в агрегат три ножки.
— Нужны короткие дровишки.
Ветер рвал и пригибал, что можно, к земле. Кусачая армада забилась по щелям. Самый момент по холодку заняться дровами. Я взял топор. В руку вошла конкретная тяжесть. Невольно подумал:”Это не то, что давить кнопки на клавиатуре”.
Высматривая сухой ствол, заметил кочку. На ней лежал валенок. Не его теперь время. Однако своего дождется, как сторожит тоска развеселого гуляку.
Я оглянулся на свою зеленую палатку. Дуги каркаса стояли упруго, но ткань боковины ходила ходуном. Подумал:“Упор ветра — разве можно нормально жить без него ?”.
Порывы кренили дым и относили от сковородки. Закат алел. Брызгая во все стороны, румянились блинцы.
— Ветер золкий, плечо леденеет,- Лен